Почему Третья мировая война неизбежна при инерционном сценарии

У Второй мировой войны есть дата начала, потому что её так записали позже. В сентябре 1939 года никто в Европе не считал, что начинается мировая война: начиналась ещё одна война в Польше, четвёртая или пятая в цепочке локальных кризисов, каждый из которых тогдашние правительства разбирали по отдельности. Мировой эту войну сделало не первое действие, а то, что предыдущие кризисы к тому моменту уже были связаны между собой обязательствами, экономикой и логикой репутации. Связи существовали до войны. Война только предъявила их.

Это и есть причина, по которой слово «неизбежна» в заголовке стоит с оговоркой. Оно не означает, что будущее определено. Оно означает: если ничего не менять — если сохранить нынешнюю скорость, с которой конфликты сцепляются друг с другом, и нынешнюю скорость, с которой их удаётся разъединять, — то большая война перестаёт быть выбором чьей-то воли и становится свойством системы. Инерционный сценарий — это не прогноз. Это описание того, куда ведёт траектория, если по ней не поворачивать.

Состояние системы

Прежде чем говорить о механизме, стоит посмотреть на исходные величины. Каждая из них взята из закрытого набора данных со своей методологией; ни одна не является нашей собственной оценкой.

Ни одно из этих чисел само по себе ничего не доказывает. Военные расходы росли и в периоды, которые закончились разрядкой. Число конфликтов колебалось и раньше ³. Важна не любая из величин по отдельности, а то, что они меняются в одну сторону одновременно с тем, как выходят из строя механизмы, которые исторически их гасили.

Восемьдесят лет — это примерно три поколения. Человек, который в 1945 году был взрослым и принимал решения, почти наверняка уже не принимает их сегодня. Человек, который был тогда ребёнком, сегодня — глубокий старик. Люди, которые сейчас находятся во власти в большинстве стран мира, знают крупную войну так же, как знают Средневековье: по книгам, фильмам и рассказам, а не по телу.

Это не моральное наблюдение, а структурное. Прямая память о крупной войне работает как встроенный ограничитель: она делает определённые решения интуитивно невозможными для тех, кто её пережил. Ограничитель нигде не записан, не имеет процедуры и не подлежит голосованию — и именно поэтому он исчезает бесшумно. Никакое учреждение не сообщает о его исчезновении, потому что никакое учреждение им не владело.

Отдельно стоит сказать то, что в таких текстах обычно опускают. Период после 1945 года не был мирным. Он был периодом без прямой войны между крупнейшими державами — и это совершенно другое утверждение. Корея, Вьетнам, Афганистан, Иран–Ирак, Руанда, Конго, Босния, Ирак, Сирия, Йемен: десятки миллионов погибших ³, почти все за пределами тех стран, которые называли эту эпоху мирной.

Из этого следует неприятный вывод о самой природе ограничителя. Он держался не на том, что человечество стало лучше, а на трёх конкретных вещах: на живой памяти тех, кто принимал решения; на ядерном страхе, который делал прямое столкновение непривлекательным; и на наборе договоров и процедур, которые переводили этот страх в проверяемые обязательства. Первая опора истончилась естественным образом. Третья демонтируется на наших глазах ^{4 5} и поддаётся измерению — этим занята вторая половина этой публикации.

Дилемма безопасности описана в политической науке более полувека назад и остаётся самой недооценённой конструкцией в публичном разговоре о войне. Её суть в том, что действия, полностью рациональные для отдельного государства, при сложении дают результат, который не выбирал никто.

Государство видит рост военных возможностей у соседа. Оно не может достоверно отличить оборонительные приготовления от подготовки нападения — не потому, что плохо работает разведка, а потому, что большинство вооружений физически пригодны для обоих. Разумное поведение при неопределённости — усилиться самому. Сосед видит это усиление и делает ровно то же самое, по тем же основаниям. Обе стороны честны, обе действуют в целях обороны, и обе заканчивают в положении менее безопасном, чем начали.

Два последних звена — самые опасные и наименее обсуждаемые. Союзы сокращают время на решение, потому что обязательство требует быстрого ответа. Гиперзвуковые средства доставки сокращают его физически. Автоматизированные системы раннего предупреждения сокращают его до величин, на которых человек уже не столько решает, сколько подтверждает. В такой конфигурации возрастает не вероятность чьего-то злого умысла, а цена обычной технической ошибки.

В обычное время политическая система устроена так, чтобы затруднять действие. Плотность вето высока: нужно согласие нескольких палат, ведомств, судов, коалиционных партнёров, региональных властей. Издержки любого решения распределены по множеству групп, каждая из которых может его замедлить. Выгода отложена и достанется, скорее всего, уже следующему составу правительства. Это не дефект конструкции, а её смысл: медленная система реже совершает необратимые ошибки.

Кризис меняет все четыре параметра сразу. Внимание, обычно распылённое по десяткам тем, сходится в одну точку. Издержки бездействия становятся видимыми и немедленными, тогда как издержки действия — гипотетическими и отложенными. Возражение начинает читаться не как позиция, а как саботаж. И появляется то, чего в обычное время не бывает: разрешение действовать, выданное авансом, без обычной процедуры.

Отсюда следует свойство, которое стоит назвать прямо, потому что оно объясняет многое в поведении правительств. Исключительные полномочия — ценный и дефицитный ресурс. В мирное время он недоступен. Это создаёт устойчивое искушение: получить мандат кризиса, не оплатив катастрофу, которая его обычно порождает. Достаточно, чтобы угроза воспринималась как экзистенциальная.

Из этого не следует, что чрезвычайных полномочий не должно существовать. Система, неспособная действовать быстро, гибнет от первой же настоящей катастрофы. Следует другое: свойства, которые отличают работающий чрезвычайный мандат от захвата власти, — это не благие намерения, а конструкция. Их пять, и все пять проверяемы: срок, по истечении которого полномочия исчезают автоматически, а не по чьему-то решению; ограниченность объёма — что именно разрешено, перечислено, и перечень закрыт; обратимость решений, принятых под мандатом; аудируемость — каждое действие оставляет запись, доступную позже; и распределённый надзор, то есть контролёр, который не подчиняется тому, кого контролирует.

Чрезвычайный мандат без срока, объёма, обратимости, записи и внешнего надзора — это не чрезвычайный мандат. Это просто власть, которая нашла повод.

Самый эффективный способ мобилизовать общество — не выдумать обиду, а найти настоящую. Выдуманную можно опровергнуть. Настоящую опровергнуть нельзя, потому что она произошла.

Возьмём один пример и разберём его осторожно. Волынская резня 1943 года — массовое убийство польского гражданского населения на территории тогдашней Волыни. Это исторический факт, установленный исследователями обеих стран; его отрицание было бы ложью, а смягчение — оскорблением памяти погибших. Число жертв, юридическая квалификация и степень ответственности конкретных структур остаются предметом профессиональной дискуссии историков, и эта дискуссия законна.

Дальше начинается то, что к истории уже не относится. Между исследованием прошлого и политической мобилизацией есть разница, и она не в фактах, а в функции. Исследование стремится установить, что произошло, и готово менять вывод под давлением новых документов. Мобилизация стремится получить сегодняшнее политическое действие и не меняет вывод никогда, потому что вывод ей и нужен. Одни и те же факты обслуживают обе задачи.

Ключевое место в этой цепочке — пятое. Внешнее усиление не изобретает обиду; оно берёт существующую и делает её громче, дешевле в использовании и удобнее по времени. Это важно по двум причинам. Во-первых, потому что обвинение «вашу боль придумали за границей» ложно и оскорбительно, а вдобавок контрпродуктивно: оно делает человека глухим к любому дальнейшему аргументу. Во-вторых, потому что отличить органическое возмущение от усиленного можно — не по содержанию, а по динамике: по синхронности всплесков, по несоответствию интенсивности поводу, по появлению одинаковых формулировок в несвязанных местах.

Практический вывод неприятен своей асимметрией. Закрытие исторического долга требует признания, исследования и ритуала — то есть медленной, дорогой, политически невыгодной работы. Его открытие требует одного поста. Пока вторая операция дешевле первой на несколько порядков, счёт исторических обид будет расти, и не потому, что прошлое становится хуже, а потому, что доступ к нему дешевеет.

Государство выбирает между двумя источниками безопасности. Первый — институциональный: договоры, союзы, международное право, репутационные издержки для нарушителя. Второй — собственная сила. Первый дешевле, если работает. Второй дороже всегда, но не требует ничьего согласия.

Выбор между ними не идеологический, а расчётный, и пересчитывается он при каждом заметном прецеденте. Каждый случай, когда гарантия не сработала, а нарушитель не понёс издержек, смещает расчёт в сторону второго источника — не только у пострадавшей стороны, но и у всех, кто наблюдал.

Механизм виден на договорном контуре. Договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности прекратил действие в 2019 году ⁶. Договор по открытому небу, дававший взаимную возможность наблюдать военную активность с воздуха, распался в 2020–2021 годах ⁷. Соглашение по иранской ядерной программе перестало исполняться сторонами ⁸. Договор о стратегических наступательных вооружениях истёк 5 февраля 2026 года ⁹, и впервые с начала 1970-х годов ни одно действующее соглашение не ограничивает развёрнутые стратегические арсеналы двух крупнейших держав ⁴.

Отдельно стоит понимать, что именно теряется. Договор об ограничении вооружений ограничивает не столько количество, сколько неопределённость: он даёт инспекции, обмен данными, предсказуемость. Когда он исчезает, противник не обязательно наращивает арсенал — но вы перестаёте знать, наращивает ли он его, и вынуждены планировать по худшему предположению. Потеря проверяемости обходится дороже потери потолка.

Дальше логика распространяется на ядерное оружие. Если институциональные гарантии ненадёжны, а конвенциональная оборона дорога, то государство, способное построить ядерный арсенал или получить чужие гарантии, получает довод, который раньше был слабее. Соглашение Саудовской Аравии и Пакистана 2025 года — наблюдаемый пример того, как ядерные гарантии распространяются договором, а не производством ^{10 11}. Мы описываем этот довод, потому что он реально действует на принимающих решения. Мы не считаем его правильным: режим нераспространения ¹² держится на том, что число независимых цепочек принятия решений остаётся малым, а его нынешнее состояние вызывает обоснованную тревогу ¹³; распространение ядерного оружия увеличивает число таких цепочек, в которых техническая ошибка приводит к необратимым последствиям, и ни одно из известных нам соображений безопасности этого не компенсирует.

Устав ООН построен на предположении, которое в 1945 году было разумным: что великие державы, только что победившие вместе, останутся гарантами порядка, а не его нарушителями. Из этого предположения вырос Совет Безопасности с пятью постоянными членами и правом вето ¹⁴.

Конструкция даёт наблюдаемую комбинацию. Постоянный член Совета Безопасности может быть прямой стороной вооружённого конфликта. Принудительные меры по этому конфликту принимает Совет Безопасности. Постоянный член обладает вето по этим мерам. Следовательно, механизм принуждения не может быть применён к тому, кто им владеет.

Из этого не следует, что ООН бесполезна. Организация выполняет работу, которую больше не выполняет никто: миротворческие операции, гуманитарный доступ, продовольственные коридоры, работа агентств по беженцам, площадка, где враждующие стороны разговаривают, не признавая этого публично. Черноморская зерновая инициатива — пример того, что этот аппарат умеет делать ¹⁵, и того, насколько он хрупок: она была приостановлена, и её замена собиралась заново другими средствами.

Полезность ООН и достаточность нынешней архитектуры — разные утверждения. Первое верно. Второе нет.

Проблема не в том, что организацию нужно распустить, а в том, что уровень, на котором принимаются решения о принуждении, совпадает с уровнем, на котором находятся потенциальные нарушители. Любая конструкция с таким свойством отказывает именно в тот момент, ради которого создавалась.

Внешние ограничители — договоры, союзы, международные организации — не единственное, что удерживает государство от войны. Внутренние часто важнее: парламент, который может отказать в финансировании; суд, который может остановить исполнение; пресса, которая может показать издержки; оппозиция, которая может выиграть следующие выборы; бюрократия, которая может саботировать невыполнимый приказ.

Соблазн здесь — приравнять наличие этих механизмов к типу режима и получить простую формулу: демократия миролюбива, автократия воинственна. Формула ложна, и её ложность подтверждается обширной военной историей демократических государств. Демократии вели колониальные войны, начинали вторжения по ложным основаниям и применяли оружие массового поражения по гражданскому населению.

Способность к исправлению ошибки разрушается несколькими независимыми путями, и разрушается она незаметно, потому что формальные институты при этом остаются на месте. Захват регулятора той отраслью, которую он регулирует, оставляет регулятор в штатном расписании. Популистская логика «народ против элит» не отменяет парламент, но переопределяет процедурное возражение как предательство. Олигархический и криминальный захват не отменяет суд, но меняет то, какие дела до него доходят. Медиа, устроенные вокруг внимания, не отменяют журналистику, но делают скучную проверку факта экономически проигрышной рядом с яркой ошибкой. Иностранное влияние не создаёт раскол, но удешевляет его углубление.

Общий эффект у всех пяти путей один: контур обратной связи размыкается. Система продолжает принимать решения и перестаёт получать достоверный сигнал о том, чем они закончились. В нормальных условиях это даёт плохое управление. В условиях конфликта это даёт эскалацию, которую никто не выбирал и которую некому остановить, потому что остановка требует признания ошибки, а признавать её уже некому и не перед кем.

Поляризацию обычно описывают как расхождение мнений: было тридцать процентов расхождения, стало шестьдесят. Такое описание упускает главное, потому что опасна не величина расхождения, а смена его типа.

Переход происходит в четыре шага, и каждый из них выглядит как небольшое уточнение позиции. Сначала другая сторона — оппонент по вопросу: у неё иное мнение о налогах, границах, школьной программе. Затем — угроза идентичности: дело уже не в налогах, а в том, что она хочет изменить то, чем мы являемся. Затем — экзистенциальная угроза: если она получит власть, нас как общности не станет. И тогда наступает четвёртый шаг, ради которого вся конструкция и работает: нарушение правил становится морально оправданным.

Четвёртый шаг разрушает ровно тот механизм, который описан в предыдущем разделе. Способность исправлять ошибку держится на том, что проигравшая сторона принимает поражение и ждёт следующего цикла. Если поражение воспринимается как конец существования, ждать нерационально, и любое средство недопущения поражения становится оправданным — включая те, что разрушают саму возможность следующего цикла.

Три слоя, которые можно включать по отдельности. Первый — активное насилие: конфликты с участием государств и театры, выделенные в этой публикации. Второй — обязательства в области безопасности: договоры, которые связывают государство с чужим конфликтом. Третий — глобальная передача: проливы, энергетические зависимости и промышленные цепочки, по которым локальное событие становится общим.

Слой обязательств требует отдельного пояснения, потому что именно здесь возникает самое распространённое заблуждение. Договоры о безопасности различаются по тому, что именно они обязывают сделать. Часть из них предусматривает консультации. Часть — помощь, форма которой определяется каждой стороной самостоятельно. Часть — автоматическое вступление в войну. Эти три вещи здесь не смешиваются: каждое обязательство в данных несёт текст своей формулировки, и связи, не создающие обязанности вступить в конфликт, помечены как неучитываемые.

Это не карта. Узлы здесь — театры, а не территории, и расположены они по логике связей, а не по географии. Расстояние на схеме ничего не означает; значение имеют только линии.

Каналов передачи восемь: военный (один вооружённый субъект действует в двух местах), договорный, экономический, энергетический и транспортный, технологический, человеческий, информационный и общий стратегический участник. Связи, отмеченные как аналитические, — это наша интерпретация, а не установленный факт; они показаны иначе и учитываются в вычислениях с меньшим весом.

У затяжной войны высокой интенсивности есть побочный продукт, который переживёт саму войну на десятилетия. Это не оружие и не разрушения. Это знание: какие классы систем работают, в какой конфигурации, при какой стоимости и против какого противодействия.

До 2022 года ключевые вопросы современной войны оставались предметом теории и учений. Сейчас они получили эмпирический ответ, и ответ этот доступен всем, кто читает открытые источники. Изменились целые классы технологий: малые беспилотники с прямым видеоуправлением, радиоэлектронная борьба и постоянная гонка помех и защиты от них, дальнобойные беспилотники стоимостью на порядки ниже поражаемых ими целей, распределённое производство без крупных заводов, машинное зрение как замена уязвимому каналу связи, коммерческая спутниковая съёмка в роли разведки, безэкипажные морские аппараты, наземная робототехника для самых опасных задач.

Главный экспорт долгой войны высокой интенсивности — это знание. Оно не требует поставок, не поддаётся санкциям и не имеет срока годности.

Важнее любого отдельного класса систем — изменение темпа. Классический оборонный цикл занимал годы: требования, конкурс, разработка, испытания, серия. Наблюдаемый в этой войне цикл измеряется неделями, потому что производитель, оператор и обстановка находятся в одном контуре обратной связи, а изменение проверяется немедленно. Это и есть то, что распространяется: не чертёж, а метод сокращения расстояния между идеей и проверкой.

Системное следствие — снижение порога. Способность наносить удары на большую дальность, ранее требовавшая государственного бюджета и промышленной базы, становится доступной участникам существенно меньшего масштаба. Асимметрия стоимости при этом сохраняется в пользу нападающего: средство поражения дешевле цели и часто дешевле средства защиты от него. Из этого следует, что число участников, способных создать региональный кризис, растёт, а стоимость его создания падает.

Есть эффект, который не измеряется ни одним из индексов ниже, потому что он происходит не в мире, а в читателе.

Привыкание — нормальная работа психики, и осуждать его бессмысленно: человек, реагирующий на сотое сообщение так же, как на первое, не смог бы жить. Но у нормальной работы психики есть системное следствие. Порог, за которым событие вызывает политическую реакцию, поднимается. То, что пять лет назад означало кризис, сегодня означает новостной фон. Это не делает событие менее тяжёлым — это делает его менее дорогим для того, кто его совершает.

У каждого государства есть две величины, обе вычисляемые из данных этой публикации и обе зависящие от даты.

Прямая конфликтная нагрузка, Dᵢ

Число конфликтов из набора этой публикации, в которых государство i является стороной на выбранную дату. Считает только прямое участие.

Связанная конфликтная нагрузка, Lᵢ

Число конфликтов, в которых участвует либо само государство i, либо государство, связанное с ним учитываемым обязательством в области безопасности. Формально Lᵢ = |C(i) ∪ ⋃C(j)| по всем j, связанным с i. Lᵢ всегда не меньше Dᵢ. Разность Lᵢ − Dᵢ — это конфликты, которые государство «видит» не через себя, а через обязательство.

Три архетипа положения

Чтобы говорить о скорости сцепления, нужна величина, которую можно посчитать дважды и получить то же самое. GCCI — составной индекс из шести компонент, пять из которых вычисляются из данных, а одна является нашей оценкой и об этом всегда сообщается.

Веса выбраны авторами, а не выведены из данных. Никакого исторического ряда «мировых войн», на котором такие веса можно было бы откалибровать, не существует — событий слишком мало, и они слишком непохожи. Поэтому веса следует считать оформленным суждением. Чувствительность к ним показана в методологии: при равных весах порядок точек ряда сохраняется, меняются значения.

Веса определены нами и являются суждением, а не результатом статистической подгонки. Это сказано здесь прямо, потому что альтернатива — выдавать суждение за измерение — и есть главный способ, которым составные индексы вводят в заблуждение. Прозрачная несовершенная методология лучше непрозрачной точности.

Индекс имеет известные слепые зоны, и они перечислены на странице методологии полностью. Главная: индекс видит только конфликты и обязательства, включённые в набор этой публикации. Он не видит непубличных договорённостей, не измеряет интенсивность боевых действий и не взвешивает конфликты по числу жертв. Он измеряет структуру связей, и только её.

Сцепление — половина уравнения. Вторая половина — способность системы разъединять конфликты, снижать напряжение и закрывать споры. Эту способность нельзя измерить отсутствием войны: отсутствие войны может означать и работающую дипломатию, и временную паузу перед следующим раундом.

Поэтому GDC измеряет не результат, а аппарат: шестнадцать поимённо названных механизмов — договоры, режимы проверки, посреднические форматы, линии связи, органы разрешения споров — каждый со своей историей состояний по датам. Механизм в каждый момент времени находится в одном из состояний: работает, ослаблен, приостановлен, прекратил действие. Ни одно из состояний не назначается общим впечатлением: каждое привязано к датированному событию и источнику.

Вес каждого механизма выбран авторами. Он отражает, какую часть мировой способности к деэскалации этот механизм, по мнению авторов, несёт, — и не выведен из данных. Веса и их сумма опубликованы, поэтому читатель может заменить их своими.

Все пять компонент GDC вычисляются из данных; авторской оценки в этом индексе нет вовсе.

Здесь видно то, ради чего вся эта конструкция и строилась: как сцепление и способность к разъединению меняются одновременно, и как датированные события двигают обе величины.

События здесь не делятся на хорошие и плохие. Одно и то же событие может одновременно повысить сцепление и повысить способность к разъединению — например, переговорный формат, возникший из-за обострения. Данные хранят влияние события как изменение состояния конкретных сущностей, а не как готовую оценку, поэтому сдвиг индекса всегда пересчитывается и всегда объясним.

Если сцепление — это появление каналов, по которым конфликт может пройти, то у него есть точная противоположность: исчезновение такого канала. Урегулирование спора, восстановленная линия связи, механизм контроля над вооружениями, соглашение о демаркации, нормализованная торговля, меры доверия, процесс исторического примирения, проверяемый механизм прекращения огня — всё это не «ничего не произошло». Это структурное изменение: путь, который был, перестал существовать.

Мир можно моделировать не как отсутствие события, а как отсутствие пути.

Слово «удалён» здесь означает конкретное: между двумя сторонами больше нет действующего механизма, по которому спор превращается в вооружённое столкновение по ранее наблюдавшемуся сценарию. Оно не означает, что стороны стали друзьями, что спор исчерпан или что возврат невозможен. Именно поэтому в данных четыре состояния, а не два.

Один случай стоит разобрать подробно, потому что он показывает, как выглядит движение в обратную сторону — и насколько осторожно об этом следует говорить.

Армяно-азербайджанский конфликт был одним из самых устойчивых межгосударственных путей эскалации на постсоветском пространстве: три десятилетия, две полномасштабные войны, регулярные столкновения на границе, вовлечённые внешние гаранты. В августе 2025 года стороны парафировали текст мирного соглашения и подписали совместную декларацию ¹⁹.

Что именно здесь утверждается: давно действовавший межгосударственный путь эскалации стал менее доступным в тот период, когда глобальная система становилась более сцепленной. Что здесь не утверждается: что все вопросы урегулированы ²¹; что достигнутое необратимо ²²; что какая-либо из сторон действовала, предвидя мировую войну; что этот способ можно перенести в другое место.

Ценность случая не в том, что он образец, а в том, что он показывает измеримость. Ослабление пути эскалации — не риторическая фигура: у него есть дата, документ, набор невыполненных условий и состояние в наборе данных, которое изменится, когда изменится реальность.

Шок, затем эффекты первого, второго и третьего порядка. Каждый узел несёт механизм передачи, условия, при которых он вообще возможен, категорию уверенности и источники. Ни один узел не говорит «это произойдёт»; все говорят «это возможный путь передачи».

Отключаемые допущения — главная часть конструкции. Сценарий, который нельзя разобрать на предположения, — это театр: он производит впечатление неизбежности ровно потому, что его основания спрятаны. Здесь основания вынесены наружу, и любое из них можно снять и посмотреть, что останется.

Два шока в этом наборе помечены как наблюдавшиеся: перекрытие Ормузского пролива и нарушение судоходства в Красном море. Для них у каждого узла записано, произошло ли это на самом деле. Ветви, которые не сработали, оставлены на месте намеренно — сценарий, из которого задним числом убрали несбывшееся, перестаёт быть проверяемым и становится рассказом.

Тормозящие действия

У каждого узла перечислены действия, которые могли бы его остановить: прямая связь, посредничество третьей стороны, проверка, ограниченное прекращение огня, механизм контроля над вооружениями, экономическая компенсация, политический механизм сохранения лица, временное соглашение о неизменении положения, гуманитарный коридор, механизм прозрачности, взаимное обязательство, наблюдаемая демилитаризация, институциональная реформа.

Обычное определение эффективности — отношение полученной ценности к затраченным ресурсам. Оно работает, пока действие не меняет способности системы действовать дальше. Как только меняет, определение становится опасным: оно поощряет решения, которые выигрывают сегодня за счёт завтрашней способности выигрывать.

Второй множитель здесь и есть всё содержание. Он отвечает на вопрос, который обычный расчёт не задаёт: после этого действия способность сторон сотрудничать выросла или уменьшилась?

Отсюда следует, как должна быть устроена архитектура мира, если строить её всерьёз. Она должна оптимизировать не отсутствие столкновений и не соблюдение соглашений само по себе, а будущую способность к сотрудничеству: количество работающих каналов, проверяемых обязательств и способов закрыть спор, которые останутся у сторон после того, как нынешний кризис закончится.

Мир — это не состояние, в котором ничего не происходит. Это запас способности договариваться, который можно тратить и можно пополнять.